Воскресенье, 22.10.2017, 09:20 | Вы вошли как Гость | Группа "Гости"Приветствую Вас Гость

Главная » 2016 » Май » 21 » Часть 2. Финно-угры и славяне Волго-Клязьменского междуречья в эпоху христианизации.
08:58
Часть 2. Финно-угры и славяне Волго-Клязьменского междуречья в эпоху христианизации.

Христианизация в Залесской земле

Очевидно, сложность меряно-славянских отношений была основной причиной неудачного начала христианизации Ростова. Ни славянское, ни мерянское население не было готово отказаться от «веры предков» и тем самым от своего «славянства» или «мерянства». Потеря связи со своей «исконной» религией означала выпадение из их изначального этносоциума. Предположительно, еще в период великого княжения князя Владимира Святого (но, может быть, и несколько позднее) сюда последовательно были направлены два епископа – Феодор, а затем – Иларион. Подробности их миссионерского служения в Ростове неизвестны. Они оба уехали из города, не выдержав сопротивления язычников (Карпов, 1998. С. 22–27). По сообщению жития следующего епископа Леонтия, «преже бывшии ту епископи Феодор и Ларион и збегоше, не терпяще неверьствия и многодосажения людии» (Семенченко, 1989. С. 250).

Быстрое поступательное развитие Ростова, усилившееся в эпоху Ярослава Мудрого, прямо соотносится с постепенным запустением Сарского городища, которое ко времени XI в. утратило функции племенного центра мери (Леонтьев, 1996. С. 281–282). 

Его жители могли переселиться в Ростов, в прибрежный «мерянский» участок или в Чудской конец. А мерянская племенная знать, очевидно, влилась в формирующийся класс древнерусской феодальной аристократии, полиэтничный характер которой убедительно реконструирован на основании различных видов источников (см.: Свердлов, 2003. С. 173–178; Михайлов, 2005; Петрухин, 2011. С. 112–118). 

При возникновении новых этносов реальным группоинтегрирующим фактором обычно становится не этническая, а сословная идентичность (Шипилов, 2005). Как показывают современные исследования, значительную роль в формировании и изменении этничности играют элита, лидеры, транслирующие свои идеи остальной группе (Егоров, Киселев, Чистяков, 2007. С. 10–11). Гипотетически возможное включение племенной знати мери в состав древнерусского правящего слоя могло ускорить процесс разрушения мерянской этносоциальной общности и ей вхождению в формирующуюся «древнерусскую народность». 

Допустимо предположение о том, что переход местных финно-угорских групп от даннических отношений с Русью к их непосредственному включению в социально-политическую систему развивающегося Древнерусского государства привел к резкому обострению политической обстановки и сопровождался военными столкновениями (Рябинин, 1997. С. 104, 178–179).

Возможно, юридическое оформление нового положения, сложившегося в Ростово-Суздальской земле, произошло при Ярославе Мудром, когда тот, подавив «восстание волхвов» в Суздале в 1024 г., «устави ту землю», согласно сообщению Новгородской IV летописи (Леонтьев, Рябинин, 1980. С. 77). «Уставление» Ярославом Ростовской земли, очевидно, заключалось в строгой фиксации размеров дани с точным указанием пунктов, где она должна взиматься (Кучкин, 1984. С. 58–60). 

Следует впрочем, отметить, что сообщение об «уставлении» Ростовской земли Ярославом Мудрым имеется не только в Новгородской IV, но и в Софийской I летописи (Новгородская четвертая летопись, 2000. С. 112; Софийская первая летопись, 2000. Стб. 174), которые либо имели общий протограф, либо восходят одна к другой (см.: Лурье, 1985. С. 191–205; Шибаев, 2000; Бобров, 2001). Однако в ранних памятниках русского летописания (Лаврентьевская, Ипатьевская, Новгородская I летописи) фраза «и устави ту землю» в рассказе о пребывании Ярослава Мудрого в Суздале отсутствует. А. А. Шахматов включил эту фразу в реконструированный им Новгородский свод 1050 г., взяв еѐ именно из Новгородской IV и Софийской I летописей (Шахматов, 2002. С. 441). Не исключено, что в них мы встречаемся с литературно-историографическим творчеством летописца XV в., развивавшего идею о «государственном строительстве» великого князя Ярослава. Проблема происхождения уникальных («неизвестно-откуда-взятых») известий в Новгородско-Софийской группе летописей по-прежнему остается не решенной (Гиппиус, 2012. С. 42). По всей видимости, к более определенным выводам в этом вопросе можно будет прийти в ходе реконструкции ранних летописных сводов, составленных в Новгороде (см.: Милютенко, 2006. С. 156–169; 2007. С. 586–606; Гиппиус, 2012. С. 37–62).
Само «восстание» в Суздале, заключавшееся в том, что в голодный год волхвы начали убивать «старую чадь» из числа жителей города, обвиняя их в том, что они «держать гобино» (Повесть временных лет, 1996. С. 65), то есть каким-то образом задерживают нормальный рост зерновых культур и негативно влияют на урожай, следует рассматривать как проявление архаических представлений о всестороннем воздействии предков на жизнь человеческого коллектива. Летопись свидетельствует об эпизодическом проявлении древнего северного ритуала «проводов стариков на тот свет» в условиях аграрного кризиса. В традиционной культуре существует такое понятие, как пережитой век, связанный с комплексом представлений о доле, части, об общем объеме жизненной силы, распределенной между всеми членами человеческого общества. 

Действия волхвов в Суздале являлись ритуальной акцией, во время которой решались не имущественные вопросы (изъятие запасов зерна и т. д., как предполагали некоторые исследователи), а осуществлялось магическое воздействие на природу, смысл которого убедительно реконструируется на основе фольклорно-этнографических материалов (см.: Фроянов, 1983. С. 19–38; Седакова, 2004. С. 41–42; Карпов, 2008а. С. 94–99).

Вероятно, события в Суздале и «мятежь великъ… по всей той стране» (Повесть временных лет, 1996. С. 65) в значительной степени отражают актуализацию древних языческих воззрений в среде залесского населения.

Волнения в Суздальской земле были связаны именно с неурожаем, и голод прекратился только после того, как местные жители привезли зерно («жито») из Волжской Булгарии (Повесть временных лет, 1996. С. 65). Для мировоззрения аграрных обществ характерно представление о замкнутых временных циклах, связанное с ритуалами изгнания «старого» года и прихода «нового», удаления «бедствий», возрождения «сил» и т. д. (Элиаде, 1999. С. 191). А «земледельческая общинная религия», очевидно, являлась основной формой верований славянских племен до эпохи христианизации (Токарев, 1990. С. 370). Комплекс сведений о религиозной жизни марийцев и мордвы позволяет говорить о том же относительно финно-угров Верхневоволжья (см.: Мокшин, 1968; Тойдыбекова, 1997), а, следовательно, предполагать «земледельческий» характер верований мерян.

Быть может, «мятеж волхвов», отмеченный в летописях, выразился также в столкновениях славянского и финноязычного населения. Косвенным указанием на это служат, в частности, выявленные археологическими раскопками изменения в организации городской территории Суздаля. Древнейшие оборонительные сооружения Х – начала XI вв. состояли из трех рвов и земляного вала. Подобная система укреплений, а также формы найденной лепной керамики свидетельствуют о том, что Суздаль Х – начала XI вв.  являлся поселением мери, хотя уже на начальном этапе его развития здесь появились и славяне. В первой половине XI столетия первоначальные укрепления были разрушены, фактически полностью сравнены с землей. 

Убедительным выглядит связь этого события с подавлением суздальского «восстания волхвов» князем Ярославом, который, очевидно, инициировал создание нового вала и рва, увеличивших площадь города (см.: Седова, 1997. С. 47–51, 59). 
Ликвидация ранних укреплений первоначального мысового поселения в излучине р.

Каменки, по всей видимости, положила конец раннему «меряно-славянскому этапу» истории Суздаля, превратив его в древнерусский город с преобладающим древнерусским населением, о чем свидетельствует как характер материальной культуры, так и христианская погребальная обрядность городских некрополей (см.: Седова, 1997; Сабурова, Седова, 1984. С. 91–130; Нестерова, 2008). Имеются также предположения о сходных явлениях, вызванных социальным напряжением или этносоциальным конфликтом, усиленным неурожаем и голодом, отразившихся в датируемом первой четвертью XI в. пожаре города Белоозеро (Голубева, 1973. С. 81–82; Рябинин, 1997. С. 102, 104).

Древнерусская этническая общность

Исчезновение самостоятельных мерянских укрепленных поселений означало разрушение этносоциальной общности; в дальнейшем оставалось возможным лишь существование отдельных групп мери как составной части древнерусского населения (Леонтьев, 1996. С. 282, 285). В этом качестве меряне могли долгое время сохранять свою этническую идентичность на уровне больших семей и региональных семейных групп. Кроме того, отсутствие интенсивного смешения не исключало непосредственного общения. О длительных контактах разноязычного населения свидетельствует мощный пласт сохранившейся здесь мерянской топонимии (Альквист, 1997. С. 30, 35; Леонтьев, 1996. С. 278). Возможно, «внеассимиляционное» сосуществование мерянского и славянского населения в Волго-Клязьминском междуречье отразилось в долгом одновременном использовании здесь и лепной, и круговой керамики – до первой половины XII в. (Лапшин, 2002. С. 103). 

О том, что «растворение» мерянского населения в славянском не было массовым, убедительно свидетельствуют материалы курганных некрополей X–XII вв. Элементы мерянской культуры встречаются в курганных погребальных комплексах. Но при этом надо учитывать, что меря продолжала массово использовать для захоронения традиционные для всех финно-угров грунтовые могильники.

Приведенные факты не представляют собой чего-либо экстраординарного с точки зрения современной этнологии. Стремление любой этнической группы к самосохранению является важнейшим признаком наличия в ней выраженного этнического самосознания. В психологическом плане ассимиляция – это проявление «мягкого» варианта интолерантности к иной культуре, когда ее представители «принуждаются» жить по меркам нарождающегося нового этноса. А целью добровольной ассимиляции является вынужденное стремление выжить среди других, психологически защититься от возможной агрессии путем вхождения в более массовое и сильное «мы» (Лебедева, 2011. С. 274). У ассимилируемой народности возникает негативная этническая идентификация, при которой доминирует отрицательное отношение к своему этносу, включая чувство стыда и униженности, предпочтение иной этнической общности (Бакланов, Душина, Микеева, 2010. С. 403). 

Восстание волхвов

По всей видимости, во второй половине XI столетия религиозно-этнические противоречия еще были очень сильны. Об этом свидетельствует и летописный рассказ о «восстании волхвов» на Верхней Волге и Шексне, описанный в летописях под 1071 г., который уже на протяжении двух столетий изучается с точки зрения «финно-угорского» контекста (см.: Фроянов, 1986. С. 30–49; Петрухин, 2000. С. 315–323; Карпов, 2008а. С. 99–120), но по-прежнему заслуживает дополнительного исследования с использованием всего комплекса источников, в том числе и результатов современных археологических раскопок.

Полагаю, что нестабильная этническая ситуация в Ростове может считаться одной из основных причин трудностей миссионерской работы и гибели от рук язычников третьего епископа Ростова – святителя Леонтия, пребывание которого на ростовской кафедре принято датировать 1050-ми – 1070-ми гг. (см. о нем, его житии и почитании: Мельник, 2003а. С. 86–90; 2003б. С. 143–152; Леонтьев, Иоаннисян, 2008. С. 43–51; Лосева, 2009. С. 236–239). Житие ярко описывает выступление ростовцев против св. Леонтия: «устремишися невернии на святопомазаную его главу, ови с оружиемь, а друзии с дреколием, яко изгнати из града и убити и» (Семенченко, 1989. С. 250).

В самом тексте Жития (во всех многочисленных редакциях) нет прямого указания на насильственную смерть св. Леонтия, так как далее в тексте повествуется о «духовной победе» святителя над разъяренными язычниками: «и абие облечеся в священыя ризы и повеле прозвутером и дьяконом облещися в ризы. И яко придоша, и видеша лице его, яко ангелу. И абие падоша, яко мертви, а друзии ослепоша. Но святый молитвою целы и зъдравы въстави я и научи веровати Христови, и крьстив я во святую Троицу» (Семенченко, 1989. С. 250). Владимирский епископ Симон в написанном им в 1225–1226 гг. послании Поликарпу сообщает, что епископ Леонтий окончил жизнь как мученик за веру: «Ростовъскыи Леонтии, священномученикъ, егоже Богъ прослави нетлениемъ, и се бысть первопрестольникъ, егоже невернии много мучивше, убиша» (Понырко, 1992. С. 179, 185).

В некоторых редакциях (и соответственно) списках Жития св. Леонтия указывается, что он знал не только славянский, но и мерянский («мерьскыи, «мирьскыи») язык (Филипповский, 1987. С. 160; Лосева, 2009. С. 238, 409), что можно смело интерпретировать как указание на значимость христианской проповеди для финно-угорского населения Ростовской земли (Ткаченко, 2007. С. 224–225, 234–235).

Трудно сказать, кто из ростовцев больше «держался» за старую веру. Если считать, что подобное религиозно-этническое сопротивление было больше свойственно мерянам, то уместно вспомнить известные этнографические данные, относящиеся к марийцам. В период христианизации, отвечая на преследования за совершение языческих жертвоприношений, марийцы говорили:

«Нашу веру кончать – нас кончать» (Народы Поволжья и Приуралья, 2000. С. 10). Согласно убеждению марийцев, зафиксированному во второй половине XIX в., «перемена веры есть преступление, которое не остается без наказания: деды и отцы их клятвою завещали наблюдать все обряды и почитать богов, иначе черемисы должны погибнуть» (Козлова, 1978. С. 222; см. также: Молотова, 2010. С. 81–91).

Следующий ростовский иерарх – епископ Исайя, назначенный, скорее всего, уже после окончания возглавленных волхвами народных волнений на Волге и Шексне, предпринимал энергичные действия по борьбе с язычеством (см.: Карпов, 2008б. С. 101–115). 

Рубеж XI–XII вв. можно считать условной границей наиболее сложного этапа финно-славянских взаимоотношений и связанных с ними явлений религиозной жизни в центральных районах Волго-Клязьминского междуречья. Очевидно, дальнейшее превращение этих территорий в местность с устойчивой христианской древнерусской культурой шло параллельно с очередной перестройкой этнической карты Северо-Восточной Руси выражавшейся в усилившимся процессе унификации финно-славянских этнокультурных отличий на фоне становления Владимиро-Суздальского княжества в его христианском религиозно-политическом и социально-экономическом аспектах. 


Мерянские поселения в Костромском Поволжье

Треугольники - мерянские городища раннего средневековья
Квадраты - населенные пункты с мерянскими названиями 
Надписи серым цветом - “чудские” волости и станы 16-19 веков

В XII–XIII вв. отдельные группы мерянского населения из центральных районов Ростово-Суздальской земли переселяются в Костромское Поволжье (см.: Рябинин, 1986. С. 97–118; Леонтьев, 1999. С. 61–66). Не исключено, что хорошо известная мерянская по происхождению топонимика Костромского края (см.: Ткаченко, 1985; Матвеев, 2006. С. 185–223) непосредственно отражает перемещение части язычников мерян, уходивших за Волгу.

Учитывая существенное сходство культуры нелавянского населения края второй половины – начала I тыс. н. э. с культурой белоозеро-шекснинской веси (Леонтьев, 1996. С. 246–267, 270), можно предположить, что местное финнское население имело другое самоназвание, хотя и могло входить в гипотетический мерянский племенной союз. Возможно, сам этноним «меря», отразившийся в местных топонимах, появился здесь значительно позднее, чем в основной зоне обитания мерян, указанной в начальном летописании (Рябинин, 1997. С. 195).


Пунктирная линия - “тайные языки” групп мерянского происхождения 
и Мерьский стан 15-18 веков.
Прерывистая - Галицко-мерянская этнографическая область

Еще позже, часть мерянского населения продвигается в марийское Поветлужье. Об этом свидетельствуют материалы археологических памятников XIII в. бассейна р. Ветлуги, а также некоторые фольклорные и историко-лингвистические данные (Никитина, 2002. С. 211–213). В связи с этим приобретает дополнительную аргументацию предположение о том, что исчезновение мери со страниц летописей может объясняться перенесением на ассимилированных в древнерусскую народность мерян названия черемисы, в условиях созвучия мери и мари (Матвеев, 1998. С. 100). Показательно также наличие в археологических памятниках XII – первой трети XIII вв. на территории Волжской Булгарии некоторых видов украшений и других изделий, имеющих наибольшие аналогии в мерянской культуре Верхнего Поволжья. Очевидно, переселенческая мерянская волна по левобережью Волги достигла Закамья, а по правому берегу р. Камы распространилась далее на восток (Казаков, 1992. С. 48–49).

В связи с этим представляется интересной предложенная рядом ученых интерпретация сообщения «Истории о Казанском царстве», в котором автор, рассказывая о заселении бассейна р. Казанки, упомянул «ростовскую чернь», перебравшуюся в Булгарию из-за отказа принять христианство: «Наполни такими людми землю ту еже ина черемиса, зовемая отяки, тое же глаголют ростовскую чернь, забежавши та от крещения рускаго в болгарских жилищах» (Казанская история, 1954. С. 48). Сходное известие встречается также в «Козмографии» XVII в., где упоминаются «ушлецы языка словенского, земли Ростовския, ушедше бо от св. крещения во идолопоклонение» (Корсаков, 1872. С. 31). 

Процитировав оба источника, а также отметив наличие в Ярославской губернии местного предания о переселении в Поволжье ростовских язычников, отказавшихся креститься, Д. А. Корсаков предположил, что речь идет о группе мерянского населения, не желавшего менять свои религиозные верования (Корсаков, 1872. С. 30–31, 94). Впоследствии и другие историки трактовали подобным образом сообщение «Истории о Казанском царстве» (Ключевский, 1987. С. 299, 309; Казаков, 1992. С. 50). Впрочем, о его достоверности судить достаточно сложно, так как запись отстоит на несколько веков от времен крещения Руси. «История о Казанском царстве» была написана в 1564–1565 гг., а её самый ранний список датируется 1610– 1620-ми гг. (Дубровина, 1989. С. 3, 11, 46). К тому же, автор, очевидно, спутал луговых марийцев с удмуртами, так как и те, и другие наезжали в Казань с вятской стороны; причем луговые марийцы называли себя «марий», а удмуртов «одо марий», т. е. в переводе для русского человека – «отяцкие черемисы» (Козлова, 1978. С. 114–115). Сведения «Истории о Казанском царстве» нуждаются в дополнительном источниковедческом анализе.

Мерьские станы

Весьма показательна недавно опубликованная карта, которая фиксирует в границах Северо-Восточной Руси 16 этнотопонимов, образованных непосредственно от этнонима «меря».

«Мерский стан» в верховьях  р. Нерль  Клязьминская  недалеко  от Переславля  Залесского и р. Мерешка  недалеко  от  Ростова.  «Мерская    пустынь»  между  верховьем р. Мологи и Волгой. «Мерецкий стан» у впадения р. Медведицы в Волгу. «Мерский стан» и р. Мерская у впадения р. Костромы в Волгу и р. Мерская в верховьях р. Костромы. «Мерский стан» на левом берегу Волги – примерно посередине между впадением в нее рек Костромы и Унжи. Город Галич «Мерьский» и «Мерский стан» в верхнем течении р. Унжа. Сельцо Мерка и болото Мерьское напротив впадения р. Нерли в р. Клязьму. Деревня Меря выше по течению Клязьмы, а также Меря Старая и Меря Молодая в самом верховье Клязьмы, рядом с р. Москва. Река Мерьская – левый приток р. Москва (Матвеев, 2001. С. 34). 

Представляется, что карта демонстрирует постепенное перемещение мерянского населения из Волго-Клязьминского междуречья за его водные рубежи: все приводимые топонимы расположены либо за левым берегом Волги, либо за правым берегом р. Клязьмы. Исключение составляют лишь Мерский стан вблизи Переславля и р. Мерешка.

«Мерские станы» близ Переславля и под Костромой, а также заволжские волости с мерянскими названиями «Иледам» и «Ликурга» обладают рядом общих черт. Они свободны от собственно мерянских археологических памятников додревнерусского периода, находясь в то же время поблизости от плотно заселенных древнерусских районов. «Мерский стан» близ Переславля и волость «Ликурга» на р. Вексе Галичской соседствовали с освоенными мерей плодородными землями по берегам крупных озер. Вопрос о происхождении «мерских станов» требует специальных изысканий, но имеющиеся данные дают основания полагать, что они восходят к поселениям части мери, ушедшей со своих исконных территорий и вынужденной осваивать новые для жизни места (Леонтьев, 1996. С. 290–291).

Переселение мерян в районы проживания близкого ей в культурно-языковом отношении финно-угорского населения (Костромское Поволжье, Пошехонье и Белозерье, Поветлужье и др.) можно рассматривать как закономерный результат тенденции части мери к этнокультурной изоляции от экспансии христианского древнерусского мира. Хотя основная масса мерян, вряд ли перемещалась на большие расстояния, а постепенно входила вместе с славянами в состав нарождающегося древнерусского этноса. Подобное явление означало окончательное размывание сложившихся ранее финно-угорских и славянских племенных этнических границ. 

Но из этого не стоит делать вывод о невозможности сохранения мерянами своей этничности, религии и языка в рамках локальных и пограничных этнических групп. Такого рода сообщества при сохранении этноизолирующих барьеров обладают достаточной устойчивостью и гомогенностью на протяжении столетий (см., напр.: Соколовский, 1990; Данилко, 2007; Галеткина, 2012). 

В связи с ростом численности древнерусского населения, процессами «внутренней колонизации» и демографическими последствиями монголо-татарского нашествия финноязычные обитатели этих «анклавов» были в течении столетий ассимилированы и вошли в состав великорусской культурно-языковой среды. Достаточно долго сохранялись лишь группировки  финноязычного населения в Костромском и Пошехонском крае (см.:  Рябинин,  1997.  С. 196;  Щепанская,  2004.  С. 333–370;  Ткаченко,  1985).
Интересен в этом отношении и вопрос об этнокультурной характеристике т. н. «сицкарей», возможно, являющихся потомками местного мерянского населения на р. Сить (см.: Корсаков, 1872. С. 19; Гречухин, 1990. С. 74–131).

Идентичность нового типа

Новой формой «конструирования» идентичности в итоге сложных этносоциальных процессов раннего средневековья, когда личная идентификация вступает в конфликт с коллективной (см.: Соколовский, 2009. С. 22), могла становиться групповая солидарность территориального типа. По всей видимости, такого рода региональная идентичность, которую отражают используемые летописцами названия «новгородцы», «белозерцы», «ростовцы», «суздальцы», «муромцы» и т. д., была весьма актуальна для массового сознания XI–XII вв. (см.: Макаров, 2009б. С. 102). В рамках этой «региональности», частично заменившей связанную с дохристианской религией этничность, и происходило формирование великорусской народности, этноконфессиональной основой которой стало православное христианство.

Автор: А.В. Карпов. Государственный музей истории религии (г. С-Петербург), старший научный сотрудник, кандидат философских наук.

Читать 1 часть - http://merjamaa.ru/news/ugry_i_slavjane/2016-03-22-1112 

Категория: Новости Мерянии | Просмотров: 1922 | Добавил: Yalo | Теги: Древняя Русь, финно-угры, Северо-Восточная Русь, археология, меря, славяне, история, христианизация, Идентичность, Залесье | Рейтинг: 5.0/8
Всего комментариев: 3
avatar
2
3
smile Про существование мерьского стана в верховьях Нерли, до поздних периодов (18-19вв).
Моего пра-пра-дедушку звали Львом, как-то необычно для крестьянина, правда? все время интересовало. Бабушка говорила, что они были старостами. Возможно, что его назвать так могли по Ростовскому крестителю Леонтию, но имя то Лев. Читала, что имя Лев, или символика со львами, принадлежала либо знати, либо являлась родовым признаком. В том, что предки по отцовской линии, жившие на верховьях Нерли из мерьского стана, я не сомневаюсь.
Далее, прабабушку (дочь прапрадедушки) звали Аграфеной (Львовной). Я случайно посмотрела в словаре Костромского диалекта, и там - Аграфена-Купальница, праздник был у мерян (по-моему, где-то за день до Ивана-Купалы, или же Иоанна-Крестителя в церкви). А день рождения у неё как раз было летом. На её могиле месяц июнь (без даты).
А вот уже моя бабушка (дочь прабабушки, та, что на цветном фото, с мятой в руках, в разделе "антропологии") родилась в феврале, её назвали Ксения. Я опять в словаре Костромского диалекта поискала, и тут - Аксинья -Полухлебница! Празднование её приходилось как раз на февраль. Вспомнила, что много лет назад, впервые от бабушки такое странное название и услышала. И даже спрашивала в церкви, что это за святая такая, Аксинья-Полухлебница? Там никто не знал. Все на Ксению Петербуржскую показывали (кстати, день памяти Ксении Петербуржской на 6 февраля приходится). Кажется мне ,что тут пример замены одних старинных праздников другими.
И еще, ведь они рассказывали, что торговали хлебом с "мордвой", а ведь как-то они общались с ними, наверное...
avatar
3
2
1  gospodinbk

А где значить, что феодальная аристократия применительна к 10-11 вв?

Применительно к 10-11 вв. здесь используется термин "мерянская племенная знать".
В строго отведённое историками-классификаторами время появится феодальная аристократия, куда и вольётся, если Вы не возражаете, мерянская племенная знать 10-11 вв.
smok
avatar
-1
1
А что значить феодальная аристократия применительно к 10-11 вв. ?
avatar
СТАНЬ МЕРЯ!
Логин:
Пароль:
ИНТЕРЕСНОЕ
ТЭГИ
мерянский Павел Травкин чашечник меря финно-угры чудь весь Merjamaa Меряния финно-угорский субстрат вепсы История Руси суздаль владимир меряне история марийцы Ростов Великий ростов Русь новгород экология славяне топонимика кострома КРИВИЧИ русские Язычество камень следовик камень чашечник синий камень этнофутуризм археология мурома Владимиро-Суздальская земля мерянский язык ономастика Ростовская земля балты городище финны Векса краеведение православие священные камни этнография общество Плёс дьяковцы Ивановская область регионализм культура идентитет искусство мещёра народное православие антропология Чухлома россия москва ярославль мифология вологда лингвистика Кологрив Ефим Честняков будущее Унжа вятичи Залесье волга Идентичность футуризм Унорож экономика деревня север мерянский этнофутуризм Древняя Русь шаманизм латвия русский север сакрум Галич Мерьский Верхнее Поволжье иваново древнерусская культура капище новгородцы Ярославская область Московия скандинавы Северо-Восточная Русь Белоозеро Залесская земля Европа великороссы Вологодская область Костромская область христианство
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 2332
На основании какой письменности восстанавливать язык Муромы?
Всего ответов: 895
Статистика
Яндекс.Метрика